В 2013 году вышла в свет книга «Древним словом мы с будущим слиты»[1]. Она стала первой систематической попыткой лингвоэнциклопедической, тезаурусной интерпретации церковнославянской лексики в ее соотношении с лексикой русской.
Для анализа взяты 200 единиц церковнославянского языка, которые расположены в алфавитном порядке. Подавляющее их большинство характеризуются высокой степенью употребительности, однако причисляется к экзотизмам — словам, обозначающим предмет или явление из жизни другого народа, времени, культуры, вероисповедания: представители профессиональных, социально-религиозных групп, органы тела, животный, растительный миры, одежда и некоторые др. Например: ґрхітриклjнъ, глeзна, nнaгръ, є3рwдjй, багрzни1ца. Многие из них заимствованы в старославянский, церковнославянский из древнееврейского, древнегреческого, латинского языков: ґлeктwръ, кeсарь, pалти1рь.
Из-за довольно стойких коннотаций — прежде всего этнорелигиозных, подобные слова усваиваются, за редким исключением не до конца. А значит, создают определенные трудности в понимании текстов как на русском, так и на церковнославянском языках.
Особых замечаний заслуживает композиция словарной статьи.
Заглавное слово дается в традиционной церковнославянской орфографии, при этом оно намеренно не обеспечивается этимологическими справками.
Внесение в словарь рисунков обусловлено пониманием того, что в последнее время особенности восприятия информации, ее каналы подверглись кардинальной перестройке.
Далее следует его краткая дефиниция, которая носит, можно сказать, ознакомительный характер. Подобная лапидарность компенсируется красочными, высоко презентативными рисунками, которыми сопровождены все словарные статьи. Отсюда становится понятным, почему к исследованию были привлечены именно слова — имена существительные, которые прямо называют конкретные предметы, явления действительности и обычно выступают как однозначные.
Внесение в словарь рисунков обусловлено пониманием того, что в последнее время особенности восприятия информации, ее каналы подверглись кардинальной перестройке. Безусловно, что сейчас наблюдается неуклонный рост количества информации, причем информации полезной, в которой человек постоянно нуждается для обеспечения функций жизнеобеспечений, а главное — для реализации социокультурных интуиций. При этом все чаще и чаще современники склонны выбирать смыслы фиксированной длины и отказываться от семиотических структур произвольной сложности. Внешне это проявляется в следующем: человек не может длительное время сосредотачиваться на какой-либо информации и у него снижается способность к анализу. Формируется так называемое клиповое мышление, корреспондирующее с клиповой культурой: окружающий мир превращается в пестрый калейдоскоп разрозненных, как правило, мало связанных между собой фактов, визуальных фрагментов. Получаемая информация утрачивает обстоятельность, целостность, она переполнена аллюзиями, символами. Журнальные, телевизионные и даже художественные тексты становятся сильно сегментированными, разбитыми на перемежающиеся смысловые блоки небольшого — два-три абзаца — объема. Они насыщены большим количеством коротких фраз, и главная их цель состоит в создании не столько логического, сколько эмоционального отношения к происходящему и описываемому. Таким образом человек привыкает к тому, что события, факты и их оценки непрерывно, как в мозаике, сменяют друг друга, и он не желает на них фиксироваться, постоянно требуя новой порции информации.
К феномену клипового сознания трудно относиться положительно, однако его механизмы в настоящий момент по необходимости востребованы в деле популяризации церковнославянского языка.
К феномену клипового сознания трудно относиться положительно, однако его механизмы в настоящий момент по необходимости востребованы в деле популяризации церковнославянского языка. Первоочередная задача заключается в том, чтобы современные люди вместили в себя хотя бы начальные знания о нем, подвергли их коннотативной обработке, что, возможно, побудило бы их к дальнейшему освоению лингвосистемы. И здесь необычно эффективными, конечно, оказываются рисунки, при подборе которых нужно добиваться максимальной смысловой и визуальной точности. Однако сделать это можно не всегда, поскольку некоторые артефакты перешли уже в разряд историзмов и представление о них весьма расплывчатое: кассjа, смЂрна, фарісeй, є3ссeй, саддукeй. В этом случае предлагается по возможности эквивалентная образная замена, которая, однако, не может деформировать верное восприятие.
Теперь надо сказать несколько слов о том, как устроена языковая иллюстративная зона. Она разделена на два сектора. Первый — церковнославянский. В него входят цитаты (обычно три) из книг, которые регулярно используются в православном общественном богослужении и домашней, келейной практике. Это прежде всего Евангелие апракос, Апостол, Псалтирь, паримии, а также Октоих, Минеи, Триоди Постная и Цветная. Отрывки, как и заглавное слово, приведены в церковнославянской графике и атрибутированы. Очевидно, что данный иллюстратор адресован в первую очередь тем, кто знаком с богослужебным языком Русской Православной Церкви и слышит его в храме и дома.
Второй сектор примеров представляет собой цитаты (их, как правило, тоже три) из русской литературы. Причем обычно это классическая художественная словесность XIX–XX вв., тексты которой входят в школьную и вузовскую программы: А. Пушкин, М. Лермонтов, Н. Лесков, И. Гончаров, И. Шмелев, Ю. Домбровский и др. Хотя иллюстрации могут быть почерпнуты и из произведений более раннего времени, а также из публицистических и духовно-религиозных трудов: Г. Державин, М. Ломоносов, В. Тредиаковский, свт. Игнатий (Брянчанинов), митрополит Антоний (Блум) и др.
Понятно, что этот иллюстративный ряд, который обнаружен в НКРЯ, имеет более широкий, нежели церковнославянский массив, круг пользователей. Он, выпукло показывая судьбу церковнославянских слов в русском языке, говоря о развитии у них переносных значений, формировании словообразовательных гнезд, не замыкает их богослужебной сферой, хотя, конечно, апеллирует к ней цитатами и аллюзиями: ѓспідъ, бы1ліе, вертогрaдъ.
Примеры из художественной и нехудожественной словесности имеют богатейший культурологический потенциал, а потому делают словарь интересным не только для тех, для кого русский язык — родной, но и для иностранцев.
Примеры из художественной и нехудожественной словесности имеют богатейший культурологический потенциал, а потому делают словарь интересным не только для тех, для кого русский язык — родной, но и для иностранцев. К тому же именно через приведенные цитаты они могут опосредованно приобщиться к церковнославянскому языку.
Таким образом, настоящий словарь является первой попыткой совмещения в иллюстраторе двух секторов — церковнославянского и русского. И этот синкретизм в свою очередь призван показать многовековую органическую связь двух языков — русского и церковнославянского.
Если же говорить о структуре и оформлении словаря в целом, то он напоминает, с одной стороны, книгу для чтения, а с другой — тезаурус своеобразного, условно говоря, облегченного типа. В нем с языковой и энциклопедической позиций описана определенная группа слов, обладающих наибольшей частотностью и понятийно-коммуникативной значимостью. В отличие от толкового словаря, тезаурус позволяет выявить значение лексических единиц не только путем их определения, но и посредством их соотнесения с другими членами, а также с помощью невербальных средств: в данном случае — рисунков. Надо подчеркнуть еще раз: именно словари-тезаурусы являются одним из действенных инструментов для описания предметных областей по отдельности и в целом.
В словаре было приведено всего 200 слов, которые относятся к предметной сфере и по преимуществу могут быть квалифицированы как экзотизмы иноязычного происхождения. Разумеется, церковнославянский и русский языки знают таких единиц гораздо больше.
Их описанию и посвящена данная публикация.
Ве1рвь — участок земли, отмеренный веревкой общине; веревка.
«Потом чернее прежнего зияла тьма, еще сильнее хлестал ураган в обнаженные мачты, крутя и вырывая верви, свистя между блоками» (А. Бестужев-Марлинский).
Ты взором следуешь спокойно
За бегом лодок по реке,
Пловцов внимая песни стройной,
Ловя их парус вдалеке
Или любуясь важным ходом
Влекомых вервями судов,
И на приветствия пловцов
Главой киваешь мимоходом (А. Майков).
Полз червь.
Твердь из сырости свивала вервь (А. Платонов).
Вери1га — разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для смирения плоти; железная шляпа, железные подошвы, медная икона на груди, с цепями от нее, иногда пронятыми сквозь тело или кожу и проч., при этом вес вериг может достигать десятков килограммов.
И$же жили1ще и3мsше во гробёхъ, и3 ни вери1гами никт0же можaше є3го2 свzзaти (Мк. 5, 3).
«Некрасов, создавая своего великого “Власа”, как великий художник, не мог и вообразить его себе иначе, как в веригах, в покаянном скитальчестве» (Ф. Достоевский).
«На глазах вылупаются кавалеры нового помета, жадно тянутся к “передовому опчеству”, на ходу с кожей сдирая с себя древние, заржавелые вериги прародителей» (В. Астафьев).
Вh же глаг0лете: ѓщеречeтъчеловёкъnтцY и3ли2 мaтери: корвaнъ, є4же є4сть дaръ, и4же ѓще п0льзовалсz є3си2 t менє2 (Мк. 7, 11).
«И сие нас от разных языков приключилось, яко первое от греков купно с приятием веры христианской многие слова еврейские, сирийские, греческие, а наипаче звания в службе божией, чинах церковных и пр. восприяли, яко еврейскаго равви — учитель, пасха — прехождение, аллилуйя — хвалите бога, сирийское мамона — богатый, голгофа — лобное место, персицкое корван — скрыня или ковчег; греческия же наиболее, яко литургия — служба божия, також звание чинов церковных и почитай все имяна людей» (В. Татищев).
«До половины лета снега лежат в оврагах и лядинах»(А. Островский).
«Да; но душа его, как заглушенная волчцом лядина, не в силах произрасти ни одного стебля от доброго семени» (Н. Лесков).
Мой край, мое Поморье,
Где песни в глубине,
Твои лядины, взгорья
Дозорены Егорьем
На лебеде-коне! (Н. Клюев).
Пискaніе — игра на свирели.
Под0бенъ є4сть дётемъсэдsщымъ на т0ржищихъ, и3 возглашaющымъдругHмъ свои6мъ и3 глаг0лющымъ: пискaхомъвaмъ, и3 не плzсaсте: плaкахомъвaмъ, и3 не рыдaсте (Мф. 11, 16–17).
А$щерaзнствіzпискaніємъ не дадsтъ, кaкwразyмнобyдетъпискaніе, и3ли2 гудeніе; (1 Кор. 14, 7).
«Сядь к оконцу да подивись на божий день; послушай, под оконцем красно щебечет сизая ластовка; а Сопец на лугу песню пискает: не горюй, душа красная девица» (А. Вельтман).
Плjнfа — тонкий, широкий, плоский обожженный кирпич, ширина которого примерно равнялась длине.
«Лука Кирилов сейчас это принес, а Марой осмотрел и видит, что все они чисты, прямо из огненного горна, и велел Луке класть их одна на другую, и возвели они таким способом столб, накрыли его чистою ширинкой, вознесли на него икону, и потом Марой, положив земной поклон, возгласил» (Н. Лесков).
«А дальше — молитва за тех “яже уби мечь, и конь совосхити, град, снег и туча умноженная; яже удави плинфа, или персть посыпа”» (Игнатия (Петровская), монахиня).
«Ремесленник, изготовлявший плинфу, назывался плинфотворитель и пользовался большим уважением. На плинфах ставились княжеские клейма. А мастера-каменщики даже в XIV веке были такой редкостью, что по ярлыку хана Узбека (1313) от обязательных работ были освобождены “каменные здатели”» (С. Еремеева).
Поди1ръ — верхняя длинная одежда, которая надевалась на хитон; как одежда первосвященника имел форму подризника с отверстием для головы, без рукавов.
«Подир означает то, что Христос взял на Себя грехи всего мира и пригвоздил их к Кресту; это монашеский куколь, который в отношении к ветхому закону знаменует преступный Адамов грех, а по отношению к новому — образ Христова смирения» (Кирилл Туровский, свт.).
«Веселы люди, довольны; искрются у всех радостные взоры, ходят вокруг столов шуты, сопцы, скоморохи и потешники; на улицах позоры, дивовища и игрища; кипит Киев богатством и славою» (А. Вельтман).
Всех громогласней тать, убийца и безбожник (А. Фет).
«Уже много лет спустя, когда истерзанная и опозоренная на весь мир, от киевского торжища до Рима, Евпраксия возвратилась в отчий дом и сестра Янка приняла ее в свой монастырь, она рассказала обо всем в порыве покаяния» (А. Ладинский).
Ўвz1сло — головная повязка, митра.
И# возложи1ши на главY є3гw2 клобyкъ: и3 возложи1ши дщи1цу њсвzщeніе на ўвsсло (Исх. 29, 6).
«Снарядится узорочьем, повяжет увясло, аль серьги жемчужные взденет, аль слово молвит устна…» (А. Вельтман).
Профессор Л. И. Маршева, заведующая кафедрой Древних и новых языков
ЖИ, ШИ С БУКВОЙ… ЕРЫ Учим церковнославянский
В отличие от русского языка, где принцип орфографического расподобления весьма ограничен, церковнославянский язык предлагает множество правописных дифференциаторов, которые охватывают и семантические, и в еще большем объеме грамматические различия.
