193
Священник Максим Янышевский в Сретенской духовной академии (семинарии) прошел путь от студента, старосты курса до преподавателя гомилетики и пастырского богословия. Отец Максим – доцент кафедры пастырского душепопечения; доцент кафедры церковно-практических и общих гуманитарных дисциплин. Собирался стать археологом, но один простой вопрос, заданный мудрым священником, круто изменил его жизнь. И ныне не древние артефакты ищет и изучает, а преподает отец Максим живое слово тем, кому дальше предстоит служить перед престолом Божиим.
– Отец Максим, начнем с самого начала. Почему из всех духовных учебных заведений была выбрана именно Сретенка?
– Я сам родом из Северного Казахстана, собирался в 11 классе поступать в Омский государственный университет. Пономарил в храме, и однажды служивший там архимандрит Николай (Карпов) спросил, кем я хочу стать. Когда ответил, что археологом, он сказал, что это я всегда успею, и поинтересовался, не хочу ли поступить в семинарию при Сретенском монастыре. Я подумал-подумал и… попросил меня благословить. Здесь еще такой фактор интересный сыграл роль. До меня, на курс раньше, поступила большая группа ребят из Петропавловска. И внутри Чимкентской и Акмолинской епархии разнеслась весть о Сретенской семинарии, и через ребят, через отца Николая, она дошла до меня. Я просто доверился слову.
– Вы из церковной семьи? Потому что такое решение – стать священником – в семье, где не верят в Бога, вряд ли принимается так легко, как получилось у Вас.
– Я пономарил где-то с восьми лет в храме, немного знал про церковную жизнь. У нас обычная семья, мама сама ходила в храм не благодаря, а вопреки. Папа был против, он ее монашкой называл, дразнил ее. Мама меня и еще двух сестер, младшую и старшую, водила в храм. И так она нас потихонечку воцерковила. Плюс у нас священник был замечательный – архимандрит Николай (Карпов). Он был келейником покойного митрополита Иосифа (Чернова). Мы в такой атмосфере росли! Плюс сестра моя, видимо, под этим влиянием поступила в Алматинское музыкальное духовное училище. Стала матушкой. Мы изнутри увидели семью священника, с племянниками нянчились, и нам это очень нравилось, поэтому в 11 классе, когда встал выбор, куда поступать, подумал: «А почему бы и нет?» Этому предшествовало такое доброе расположение.
– А желание вести монашескую жизнь Вас посещало?
– В первые годы учебы, помню, было желание стать монахом.
– Это потому, что семинария, а ныне Академия, находится в стенах обители?
– Да. Когда приехал, понял, что есть желание стать монахом, специально закупил резинки, думал, что буду отращивать волосы. Сейчас в Академии много студентов, братия тоже большая. А когда мы на первый курс поступили, было всего три курса. Мы были третьим набором, и среди одноклассников были монахи. Мы вместе с ними готовились к экзаменам, к зачетам. Как и братия, мы несли послушания, подметали монастырь, трудились в просфорне. Это была очень большая семья, и, конечно, мысли о монашестве не могли не прийти.
– Но в итоге Вы избрали другой путь – женились…
– На третьем курсе я испытал чувство влюбленности и понял, что мой путь – это путь семьи.
– Представить семинарию без владыки Тихона невозможно. Каким его знаете Вы?
– К владыке Тихону, тогда отцу Тихону, все студенты могли прийти и задать ему любой вопрос. Исповедь проходила у нас по субботам, во время всенощного бдения, после полиелея. И конечно, те назидания, которые он давал, до сих пор для меня актуальны. Вот один из моментов. Я помню, что стал обращать внимание на то, как обо мне думают другие люди. И отец Тихон мне тогда сказал: «Ты хочешь стать самым несчастным человеком на свете?» Я сказал, что нет. И тогда он ответил: «Перестань, запрети себе думать о том, что думают о тебе люди!» И он как-то по-живому всё это объяснял, и это откликалось.
Мы всегда воспринимали отца Тихона как духовника, как наставника. Всегда было в радость с ним общаться
Это было время настоящей духовной романтики: ты учился во многих вещах отсекать свою волю, идя на послушание. Монах Анатолий отправлял тебя на послушание, когда у тебя было свободное время, а тебе не хотелось идти разгружать, мести или носить. И ты отсекал свою волю. Великий пост, подвиги, сухоядение, Исповедь, Иисусова молитва... Это было удивительное время! Неусыпаемая Псалтирь, которую ты ночью читаешь в храме, и тебя всего до мурашек переворачивает, слова в тиши совсем по-другому звучали. Или ты затепляешь лампадки, готовишь храм к службе, к братскому молебну. Это неизгладимые впечатления. И тогда была именно романтика. И отец Тихон, конечно, был человек номер один, на которого мы обращали внимание и равнялись. Мы всегда воспринимали отца Тихона как духовника, как наставника. Всегда было в радость с ним общаться.
– Отец Тихон вел у вас пастырское душепопечение, и Вы сейчас этот предмет преподаете, правильно?
– Опыт владыки Тихона использую однозначно. Многие моменты он нам рассказывал, и мы сами видели, как он общается с людьми в обычной жизни, с абсолютно разными людьми: с власть имущими и с простыми. И в этом плане отец Тихон был для нас примером открытости и доступности. Он мог спокойно на будничной службе прийти и встать исповедовать людей. Потом я не везде такое видел или не видел вовсе. Или ты читаешь канон, а он любил выходить читать вместе с тобой канон. Для нас тогда это было нормально, а сейчас ты понимаешь, что это показывает любовь владыки Тихона к богослужению. Его открытость... Тогда мы, может быть, не осознавали, но сейчас, со временем, понимаем. Это многого стоит. И как он переживал, как он радел о монастыре, как о братии переживал, он очень близко всё это воспринимал!
Это его детище. И те условия, которые он создавал, – это проявление его удивительной любви к людям, к семинарии. Он не замыкался на себе, он многими вещами делился, какие-то моменты проговаривал. Он говорил, как важно, например, священнику быть одному. Что порой машина – это то место, где ты можешь остаться один со своими мыслями. Или потом в какой-то момент мы поняли, потому что тогда не понимали, как важно следить за своим физическим здоровьем. Тогда для нас было странно, когда у нас в учебном плане появилась физкультура. А он говорил об этом, призывал к этому. А я, только когда мне исполнилось 40 лет, понял, что за своим здоровьем надо следить. А он всё это предвидел и привносил в нашу жизнь.
Или поездки были у нас на Святую Землю, в Италию к святителю Николаю. Он не жадничал, он находил возможность нас туда всех вывозить. Многие моменты сейчас ты по-другому осмысляешь. Тогда это казалось чем-то естественным в силу возраста. А сейчас ты уже многое переоцениваешь.
– Отец Максим, Вы были старостой курса. Что на практике это означало?
– Староста отвечает за курс и отчитывается за студентов перед преподавателями, то есть на старосту могли и шишки какие-то полететь. Я не помню, почему меня назначили. Но у нас курс был интересный. У нас 25 человек поступили, выпустились 7 человек. Большой отсев был в течение учебного периода. Семинария – это непростое учебное заведение, закрытое, со строгой дисциплиной. И для кого-то это было приемлемо, а кто-то принять не мог. Кто-то сам уходил, кто-то пересматривал свое отношение к учебе, то есть оставался в Церкви, но простым прихожанином, а не священником. У нас был один из самых маленьких курсов. Здесь, конечно, надо думать, не надо торопиться. Трудности, искушения у человека всегда будут, и когда он станет священником, еще больше искушений появится. Лучше, конечно, двадцать раз подумать, отмерить, готов ты или не готов, согласен или не согласен.
– Как считаете, нынешние студенты похожи на Вас или они другие, это уже новое поколение?
– Они хорошие. Очень много искренних, живых, настоящих ребят. И меня радует то, что я вижу. Я им только желаю помощи Божией.
– А какие чувства были, когда Вас позвали преподавать в Академию? Одно дело быть здесь студентом, другое дело – преподавать?
– Здесь очень много добрых друзей из числа братии. А когда видишь владыку Тихона, переживаешь особое чувство радости. Сразу вспоминаешь свои семинарские годы, ребят, что тебя окружали, старых преподавателей и почившую братию. Сюда ты приходишь, делишься своим опытом, который ты приобрел за годы служения. Ты по-новому всё переживаешь, учишься вместе с ребятами. Здесь хорошо, поэтому только слова благодарности всем.
– Среди студентов есть и диаконы, и священники. Каково это – преподавать священнику священникам?
– Я думаю, что человек всегда должен учиться. И преподаватель должен тоже развиваться постоянно, не сидеть на месте. Причем нужно развиваться разносторонне. Всегда есть чему учиться, и это нормально – воспринимать опыт других людей. Недавно был экзамен, и ребята были как раз из Крыма, от владыки Тихона. И некоторые из них так хорошо отвечали, что я заслушался и многое себе взял на заметку. Это такой взаимодополняющий процесс. Если ты чем-то можешь поделиться, слава Богу. А иногда видишь свои слабые места, понимаешь, где тебе надо подтянуть, что-то почитать. Но в этом и есть интерес жизни. Страшно остановиться и думать, что ты всё знаешь. Жизнь – это интересная вещь, поэтому здесь сталкиваешься с людьми, которые тебя могут чему-то научить.
– Отец Максим, Вы преподаете гомилетику. Можно научить человека говорить проповеди? Как мне кажется, дар речи тебе либо дан, либо нет…
– Да, у кого-то лучше получается, у кого-то – хуже. Но так или иначе каждый человек умеет говорить и может говорить. Надо просто найти для себя свой стиль, благодаря которому ты можешь доносить свои мысли, размышления о Христе. Во-первых, ребят ты учишь преодолевать страх говорить. Для многих говорить открыто на большую аудиторию – это тяжело. У кого-то легко получается, а у кого-то от страха голос дрожит, руки трясутся. Эти моменты надо снимать через практику выступления. Второй момент: если у тебя нет природного таланта, то в ходе обучения мы учим определенным схемам классических структурных проповедей. Например, простая гомилия, когда берешь несколько связанных между собой образов и раскрываешь с двух сторон: буквальное толкование и аллегорическое. И у тебя уже получается проповедь, хорошая классическая гомилия.
Чтобы появился навык размышлять, учим описывать какие-то вещи. Есть простое упражнение. Например, берешь письменную ручку и полминуты ее описываешь вслух. На следующий день увеличиваешь время, и в итоге нужно научиться описывать предмет до пяти минут. Это простое упражнение, но оно в человеке развивает определенные навыки – навыки размышления, анализа, навык проводить параллели между разными связанными предметами. И ты в итоге можешь целую историю рассказать об одной простой ручке. А если у тебя Евангелие, то там такие образы глубокие, что тем более ты можешь начать их раскрывать. Есть навыки, которые нужно в себе просто потихонечку тренировать. У кого-то больше, у кого-то меньше получается. Но в целом все люди говорят, этому просто надо уделять время и внимание.
– Вы сами, наверное, интересные проповеди говорите.
– Я вместе со студентами учусь. Для меня некоторые моменты, что называется, по наитию происходят, но всегда это было страшно. Я помню, нес послушание в «Церковно-археологическом кабинете» МДА, и надо было проводить экскурсию, когда еще был студентом Академии. И это, конечно, была паника. Ты должен полчаса говорить людям, не все из которых настроены тебя слушать. Кто-то – церковный, кто-то – не церковный. Это, конечно, было очень тяжело. Нам давали образец, как примерно выглядит экскурсия, и поначалу ты это просто выучиваешь. А со временем появился навык, стал свои моменты рассказывать, появлялись истории какие-то. Навык рассказывать, объяснять, говорить о христианстве очень важен. И он помогает в дальнейшем в тех же самых проповедях. Например, для огласительных бесед перед таинством Крещения это тоже очень важный момент. К тебе приходят люди, вообще далекие от Церкви, и ты отвечаешь на их вопросы. Вначале это сложно, но, если это постоянно происходит, получается всё лучше.
Навык рассказывать, объяснять, говорить о христианстве очень важен
Конечно, первую проповедь ты целую ночь составляешь, потом, не спавши, едешь на службу, произносишь эти пять минут со страхом. Это непросто, потому что люди по-разному слушают ее. Это со временем приходит. Священник же – больше практик. И чтобы научить других, ему нужно самому учиться, практиковаться. Ты начинаешь заглядывать в учебники, много для себя нового открываешь, переосмысливаешь. Это очень интересно. Вообще, жизнь – это интересно.
– Мне кажется, что Вы не строгий преподаватель.
– Если говорить о гомилетике, ребят надо научить многим вещам, просто научить, привить, чтобы они развивали в себе определенные навыки. Они и так боятся выходить перед доской говорить. Одно дело – поделиться своей мыслью, ответить на вопросы, а другое дело, когда ты должен в течение пяти-семи минут своим же одноклассникам рассказывать такие вещи, которые могут касаться тебя, твоего сердца. А это бывает непросто.
– Мы все умеем говорить. Но говорить по смыслу, говорить по делу, говорить правильно, не используя слова-паразиты, не повторяя одну и ту же мысль, не сбиваясь с мысли, – это достаточно сложный процесс. Одно дело, когда ты подготовил текст, ты его прочитал, другое дело, когда ты его должен пересказать.
– Нужно стараться, чтобы был живой текст. Все-таки мы ребят приучаем, чтобы они вживую говорили, чтобы с амвона звучало живое слово. И мимика, и руки, и настрой, и тембр голоса – всё так или иначе помогает. С другой стороны, конечно, прочитать заранее написанное можно. Вспомните, как отец Иоанн (Крестьянкин) читал! Неспешно, с выражением. Он останавливался, смотрел на людей. Это целое искусство – читать, даже по бумаге. Этому мало уделяется времени, но в целом можно прочитать очень красиво, по-настоящему пережив самому этот текст, и таким образом этот текст будет откликаться у других людей. Важно на самом деле переживать, осознавать, что ты говоришь. Это должно быть настоящее, живое слово.
Беседовала Наталья Рязанцева