223
13 декабря – день памяти одного из выдающихся архиереев XX века, замечательного архипастыря, проповедника, церковного дипломата с мировым именем. О личности владыки Николая (Ярушевича) рассказал кандидат исторических наук, преподаватель Сретенской духовной академии, клирик московского Новодевичьего монастыря иерей Максим Янышевский.
– Думаю, его личность еще не полностью раскрыта в истории Церкви, в церковно-исторической науке. С чем это связано? Сам по себе XX век очень непростой и богат на личности и события: Первая мировая война, революция, Гражданская война, Вторая мировая война. Происходили мощные, колоссальные события и внутри Церкви: созыв Поместного Собора, избрание Патриарха; вслед идет гонение, во время которого целый сонм мучеников и исповедников Церкви Русской явил свой подвиг; далее – Великая Отечественная война и подвиг православного народа... Большое количество событий, которые потрясли страну, –для одного века их очень много. И на все Церковь реагировала, и жизнь в Церкви продолжалась. После Великой Отечественной войны мы видим новый виток гонений при Хрущеве.
Владыка Николай (Ярушевич) явился в Церкви в непростой период, тихо неся свой подвиг. И ушел – тоже. Ушел тихо. По сути, он был отправлен в отставку, на пенсию, без права служения. Последнюю в жизни пасхальную службу 1961 года он совершал один у себя дома, не имея возможности служить в московских храмах, ему было властью запрещено служить. Правда, пообещали – от имени Патриарха Алексия (Симанского), что разрешат послужить в Рязани, но и этой возможности не появилось, власти не дали. Месяц он пролежал после сердечного приступа в Боткинской больнице в тишине и одиночестве. И умер, когда гонения на Церковь со стороны власти, со стороны Хрущева, усиливались. Имя митрополита Николая – человека, который так много сделал для Церкви, – замалчивалось, о нем не давали возможности говорить, хотя были и статьи того периода в «Журнале Московской Патриархии», и позже публиковались воспоминания о нем. Но в сравнении с тем, что он сделал, с тем подвигом, который он совершил, это, конечно, крупицы.
– Тайна его смерти 13 декабря 1961 года до сих пор не раскрыта, многие уверены, что по распоряжению властей в больнице ему сделали укол, в результате которого он умер.
– Здесь неправильно гадать. Как человек уходит и когда – это всегда тайна. Вспомним святого праведного Иоанна Кронштадтского: пришел его час, пришло его время, и он предстал пред Богом. Ему было открыто, что или кто приблизит час его смерти, но это все равно остается тайной Промысла Божия о человеке. Далее, если вспомнить святителя Луку (Войно-Ясенецкого), попытки устранить его предпринимались, но у Господа был Свой Промысл о нем, и он ушел в свой час. Наверное, неправильным будет гадать, из-за чего ушел из жизни митрополит Николай (Ярушевич). Для нас важнее, как человек уходит, в каком отношении к миру. Можно уходить, осуждая и проклиная, в ненависти, а можно уходить с Богом на устах. Вот это важно.
– Митрополит Николай уходил примиренным?
– Да, когда читаешь воспоминания о владыке, о его уходе, ощущается некая прозорливость, даже святость. Люди, его окружавшие, отмечали для себя такие моменты. Ясно, что его путь – особый, это подвиг. Однозначно путь, которым прошел митрополит Николай, – это крестный путь. Увенчался он тем, что похоронен владыка в святом месте, в крипте Смоленской церкви Троице-Сергиевой лавры, и его почитание, я думаю, будет только расти.
Когда читаешь воспоминания о владыке, о его уходе, ощущается некая прозорливость, даже святость
– День его памяти каждый год привлекает большое количество людей, хотя с момента смерти прошло почти шесть с половиной десятилетий!
– Мне кажется, масштаб этой фигуры еще будет оцениваться и раскрываться в будущем. Будет приобретать значимость его наследие, в частности, гомилетическое наследие, будет раскрываться и оцениваться его вклад в церковную и государственную историю. Уже сейчас личность владыки все больше привлекает к себе внимание, и я уверен, еще многое впереди.
– Как Вы думаете, зачем власти взорвали Преображенский храм, где в последний период жизни служил митрополит Николай? Дикое, необъяснимое для 60-х годов деяние. Последний взрыв храма в XX веке. Официальная версия – храм мешал строительству метро, хотя по документам как раз ничему не мешал... Неужели это напрямую связано с именем владыки? Никита Сергеевич Хрущев настолько его лично ненавидел, что даже память о нем хотел стереть?
– Можно, конечно, усмотреть такую связь, но историческая наука все-таки предполагает опираться на проверенные факты: воспоминания, указы и так далее. Но однозначно храм, где владыка Николай произносил свои горячие проповеди, с ним в эти годы ассоциировался напрямую. Слава Богу, он восстановлен, и другие храмы, где служил митрополит, например, в Петербурге, целы, живут и действуют. А то, что митрополит Николай был для власти того периода как кость в горле, это факт. Своей непримиримостью, настойчивостью. Являясь митрополитом Крутицким и Коломенским, многое делал для сохранения Церкви во время хрущевских гонений на нее, противостоя закрытию приходов в Подмосковье – своей епархии. По сути, принудительно удаляясь на покой, он еще мог служить и трудиться. Но, повторюсь, это было очень-очень непростое время, когда многие священнослужители, удивительные пастыри, жили под страшным давлением, в том числе физическим воздействием – и умирали, и в психиатрические больницы на принудительное лечение их отправляли. Нужно было много мудрости, нестандартного мышления, если говорить современным языком, для того, чтобы выживать в этих условиях и храмы спасать.
Вот вам параллель, которая отражает тот непростой период: приход архимандрита Павла (Груздева) перед приездом комиссии, которая должна была принять решение о закрытии храма, наполняет храм фекалиями. Комиссия приехала, посмотрела, думает: здесь пахнет дурно. Нет смысла этот храм закрывать: кто сюда пойдет? Развернулась и ушла. И так спасен был храм. Или вспомним, как защищал Псково-Печерский монастырь его великий наместник архимандрит Алипий (Воронов)... Таких историй немало. Эпоха была в самом деле непростая. И владыка Николай много сделал для ее преодоления.
– Наверное, он был костью в горле у Хрущева еще и в пику Сталину, который ценил митрополита Николая? Даже ходили слухи, что владыка являлся духовником вождя народов.
– Вряд ли Сталин нуждался в духовнике. Надо быть очень аккуратными в плане таких предположений. Однозначно, владыка Николай воспринимался как человек эпохи Сталина, как человек того мира – человек, который творил этот мир. Но при этом «похолодание» в отношениях власти с Церковью пошло уже с 1947 года, оно началось с появления ядерного оружия, и это во время правления Сталина. Не так долго продолжалось потепление. Здесь налицо прагматизм властей. Не было никакой церковной свободы. Это сугубо государственная политика, направленная на укрепление государства вовне и внутри. Соответственное отношение имелось к Церкви – совершенно прагматическое отношение. Здесь я бы не говорил о личных связях. Да, всегда возможна человеческая симпатия. И наоборот, если даже нет личной дружеской связи, но человек полезен в важном деле, его, как правило, используют. Но никаких свидетельств подтверждения легенды о том, что владыка Николай был духовником Сталина, нет.
– Конечно, это не случайно. Действительно, личность владыки Николая очень необычна. Он был ярким, талантливым человеком. Еще будучи студентом Санкт-Петербургской академии, выделялся своей эрудицией, своими знаниями. Поступил в духовную академию, имея за плечами Санкт-Петербургский государственный университет. Блестяще сдал вступительные экзамены, его ожидала блестящая карьера. Он принял постриг, преподавал в Академии, при этом успел поучаствовать как священник, как капеллан в Первой мировой войне. Потом по здоровью его вернули обратно в Санкт-Петербург. Он в 27 лет стал наместником Александро-Невской лавры, а в 30 лет его избирают одним из епископов Петроградской епархии.
Это человек, который горел любовью к Церкви. Он осознанно принял монашество и священство. Для него эти понятия очень дороги. Для него проповедь, живое общение, живое слово было ценно, и казалось важным его доносить до людей. Он понимал, насколько связь слова и внутренней жизни важна для пастыря.
– Его магистерская работа на тему церковного суда в Средневековой Руси осталась значимым исследованием в советской историографии, до сих пор в сборниках можно увидеть ссылки на нее. Удивительно! Ведь это совсем не было его сферой.
– Интересно, что для того, чтобы написать эту диссертацию, он специально поступил на юридический факультет. Параллельно совмещал обучение в духовной академии и на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета. Представьте, на кафедре церковного права в государственном вузе специально учился, чтобы более полно раскрыть свою выпускную научную работу. Это тоже удивительно. И думаю, юридическая наука ему впоследствии пригодилась. Например, когда он в 20-е годы оказался в сложной ситуации, будучи епископом Петергофским. Он занял очень мудрую позицию, сделал мудрый ход: чтобы не соединиться с обновленцами, понимая, к чему это ведет, стал одним из создателей «Петроградской автокефалии», которая занимала позицию неприсоединения. Вместе с епископом Алексием (Симанским), будущим Патриархом, написал письмо к властям, суть которого в абсолютной независимости, в том числе от обновленческого раскола, Обновленческой Церкви, которую поддерживала власть.
Получается, они организовали каноническую независимую Церковь на территории отдельно взятой епархии. И интересно, что власть пошла на это, может быть, до конца не осознавая, что именно делают епископы, которые сумели в тот момент сохранить единство с Православной Церковью. Но за этот шаг владыку Николая, по сути, и отправили в ссылку. На него началась клевета, травля в газетах, а он, прямо не уступая, однако и не бросаясь на врагов своих, обходил острые моменты, проповедуя, уча народ, как бы предлагая альтернативу. И люди понимали, что за этим стоит, и шли к ним. Это на самом деле было мудрым и удивительным решением.
– После войны владыка Николай стал первым председателем Отдела внешних церковных сношений и главой издательского отдела Московской Патриархии. Можно сказать, что он представлял Русскую Православную Церковь в глазах зарубежного мира?
– Да, по сути он был лицом нашей Церкви. Поражает его работоспособность. Все эти должности он совмещал со служением и с проповедью. Плюс – у него не так много было помощников, на которых он опирался. Его жизненная активность потрясает! Здесь такой интересный момент. Есть богословская мысль о том, что человек призван быть соработником Божиим здесь, на земле. Вот как есть ангелы – благовестники, возвещающие волю Божию, точно так же и человек призван быть сотрудником, соработником Божиим. А это значит – преображать этот мир. Вносить в этот мир Христа. Делать этот мир ближе к Богу. Внутри себя, через себя, в своих делах. К такой высокой цели призван всякий человек: возрастая духовно, в какой-то момент он приходит в это удивительное состояние духа, когда становится сосудом Божиим, через который Божия благодать изливается, и дело Божие совершается. Думаю, владыка Николай это осознавал, и это его укрепляло. Для него важность единства церковного была одним из моментов возвещения о Церкви, о Божией правде. Потому, когда начались новые гонения, он и выступил против них, и Патриарха Алексия подталкивал открыто защищать Церковь. Сердце у него болело за Церковь...
– Расскажите о личных качествах владыки. По воспоминаниям, он жил в ветхом деревянном доме, и две старушки ему готовили простую еду.
– Он был простым и неприхотливым в обиходе. Человеком, которого принимали первые лица разных государств, и при этом аскетом. Для него это было нормой. Домик в Бауманском переулке вскоре после смерти митрополита Николая снесли. Дом был небольшим, и там был узкий коридор. Сохранились воспоминания, когда владыку везли в больницу, носилки не могли пройти, его выносили через окно, и он заметил: ногами вперед...
Сохранились воспоминания, когда владыку везли в больницу, носилки не могли пройти, его выносили через окно, и он заметил: ногами вперед...
Во время краткого пребывания в эвакуации в Ульяновске он снимал комнатку, и однажды на вопрос: «Вы спите на кровати?» – ответил: «Нет, на газетах». Стелил газеты на полу и на них спал. Покупал в день пять картофелин, одну картошину отдавал хозяевам как цену за постой, а четыре себе готовил – на завтрак, обед и ужин.
А в начале Великой Отечественной войны пришел пешком в Москву с оккупированной немцами Украины (куда был назначен Экзархом), взяв с собой только архиерейский посох и питаясь по пути тем, что люди давали. Пришел уже осенью, фактически раздетый; митрополит Сергий дал ему деньги, и он купил на барахолке пальто. В этом пальто зимой его встретили духовные чада. Они его одели, нашли ватник, какие-то валенки, и он всю жизнь поминал этих людей, лично их благодарил за то, что они его согрели. В нем было удивительное сочетание аскезы внутренней и его внешней блестящей деятельности, высоты, которую он творил.
– Известно, что во время войны владыка Николай активно оказывал духовную и военную помощь армии.
– Это ответ на выпады антихристианского мира – когда говорили, что Церковь против народа, владыка Николай всячески показывал неотъемлемость их единства, потому что те же самые люди, «белые платочки», которые ходят в храм, молятся о здравии своих детей: они матери солдат, которые воюют. Об этом надо было говорить. И он говорил, и делал добрые дела от имени Церкви. Им была передана на фронт сформированная на деньги верующих танковая колонна имени Димитрия Донского, и многое-многое другое... Но всего важнее, конечно, молитва, которую он совершал. Это был личный подвиг человека, который свидетельствовал о Церкви, показывая, что она всегда с народом. Он был удивительным проповедником, ярким, талантливым. И вот эта яркость, харизма, любовь к людям, любовь к Церкви его выделяли. Люди его буквально носили на руках.
– А в 50-х годах его даже называли «московским Златоустом»! За что именно простые верующие любили владыку Николая? В чем заключался секрет его обаяния?
– Во-первых, он говорил с людьми. Постоянно говорил, постоянно проповедовал. За одно богослужение могло звучать несколько проповедей. Несколько живых слов, обращенных к людям. Это момент удивительный. Именно в тот период, когда многие боялись говорить, он говорил. Он поучал, научал, говорил о любви к Церкви, о том, что важно хранить единство внутри нее. Когда читаешь воспоминания, особенно о 30-х годах, просматриваешь его проповеди, видно, что он говорил о важности единства внутрицерковного, то есть что бы ни происходило вокруг, нужно хранить единство внутри Церкви и по отношению друг к другу. Вот этот момент очень согревал. И знаете, еще неравнодушие к людям. После богослужения он не торопился уходить из храма. Он уделял внимание каждому, кто к нему подходил, каждого благословлял, старался запомнить, старался вникнуть. Это пример доброго пастыря. За это его любили.
Он действительно был очень необычным архиереем и человеком. Из-за обновленцев пострадал, был в ссылке на Севере, и после, уже в Ленинграде, находился под гонением. После освобождения в 30-х годах служил, по сути, рядовым священником, иерейским чином, исполнял требы. И к нему не слишком хорошо относились. Он знал, что такое лишения и бедность. Интеллектуал, при всей своей яркости он пребывал в некой удивительной простоте. И неслучайно оказался сподвижником и будущего Патриарха Сергия (Страгородского), которого замещал в Москве во время эвакуации, и будущего Патриарха Алексия (Симанского), с которым они вместе трудились еще в Петрограде. При этом, по воспоминаниям, они с Патриархом Алексием очень различались. Как сам Святейший говорил, «я больше кабинетный богослов». А владыка Николай был истинно народным пастырем.
– Я бы не говорил, что они не любили друг друга или была личная конфронтация. Они просто разные, но делали вместе одно большое дело. Владыка Николай был очень живым, умел зажигать сердца людей своим словом, своим обаянием. Не случайно после войны именно ему была поручена миссия – отправиться в Европу, чтобы возвращать людей в лоно Русской Православной Церкви. И он, как человек горячий, своей любовью, теплотой растапливал лед в отношении к Московскому Патриархату. В результате его поездки в Париж многие русские люди вернулись в нашу Церковь. Им немало сделано для преодоления раскола Церкви за рубежом с Матерью-Церковью. Он этим горел, этим жил.
Митрополит Николай искренне переживал за людей. Был в его жизни такой эпизод: владыку хотели отправить в США во время войны. Видимо, тоже с некой миссией – расположить власти в сторону помощи Советскому Союзу. Но он не хотел ехать. Сказал: «Ну, как я поеду, когда ближние здесь страдают...» Он был в Москве во время немецкого наступления на столицу, искренне переживал. Также переживал, когда при Хрущеве начался новый виток гонений, и примирение государства с Церковью, для которого он столько сделал, на глазах рушилось.
– Но ведь нельзя сказать, что государство его труды не оценило? Даже наградило орденом Трудового Красного Знамени за участие в борьбе за мир. И в других странах ему присуждали и ордена, и высшие ученые степени духовных учебных заведений.
– Признание его вклада как раз свидетельствует об отношении к нему в мире, к его деятельной и необычной личности. Он топил лед, который был между государствами и внутри Церкви, своим горячим словом, своим примером, своим искренним неравнодушием. Это не могло не зажигать людей, они зажигались именно от него. Такой была его позиция.
– Однако митрополита Николая называли «бархатным митрополитом» за осторожность, ставили ему в вину книгу, где отрицались гонения на Церковь в СССР. Известно участие владыки в разных советских комиссиях, даже в каких-то официальных документах он назван агентом НКВД... Это были вынужденные шаги для сохранения Церкви?
– Нельзя оценивать такие шаги без погружения в контекст, в котором они совершались. В тот период это было не личной позицией, а именно политикой. Игрой, в которую было предложено играть и где выбиралось не из хорошего и плохого, а из плохого и еще худшего, даже ужасного. Это по прошествии времени нам легко рассуждать. Но в тот период было очень непросто, сложно было не потерять себя. Одно дело, когда отвечаешь за свою личную жизнь, а другое – когда жизнь других людей зависит от твоего слова. За плечами митрополита Николая стояли люди, храмы, и, если была возможность хоть что-то сохранить, помочь тем, кто еще жив, он этой возможностью пользовался. При этом, повторюсь, он сам прошел заключение, он прекрасно знал, что это такое, и находился в тяжелейших ситуациях. И сделал свой выбор, решив, что, если есть возможность сохранить общее, стоит пожертвовать личными амбициями. Как святитель Тихон говорил: «Пусть имя мое погибнет, зато Церковь будет жива». Митрополит Николай выбрал тот же самый принцип.
Святитель Тихон говорил: «Пусть имя мое погибнет, зато Церковь будет жива». Митрополит Николай выбрал тот же самый принцип.
В тот период культурные и религиозные контакты, особенно по линии защиты мира, стали важнейшими для выстраивания отношений между людьми разных стран, и деятельность митрополита, возглавлявшего русскую православную дипломатию, – внешняя, международная, межрелигиозная – была необычайно нужна нашей Церкви. В условиях «холодной войны» этот выход вовне давал Церкви очень многое: собственно, давал возможность сохраниться. Сохранить то, что имелось.
Интересно, что незадолго перед тем, как владыку сняли со всех постов и отстранили от участия в управлении Церковью, состоялся визит Антиохийской церковной делегации, глава которой, можно сказать, погрозил Хрущеву пальцем: не надо гнать Церковь в Советском Союзе. И советский руководитель прислушался, потому что это было сказано от имени арабского мира, это был «взгляд со стороны», его нельзя было игнорировать. Разве это не пример, как работал митрополит Николай?
Потепление отношения к нашей стране, преодоление холода как последствие революции и Гражданской войны тоже во многом заслуга владыки Николая. Повторюсь: он был человеком, который топил лед в отношениях. Своей горячей позицией, неравнодушием топил лед между Церковью и властью. Однозначно можно сказать, что митрополит Николай (Ярушевич) – миротворец. Он явил пример того, как надо мир иметь внутри себя и творить мир вокруг себя. Это очень важно. «Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божиими нарекутся» (Мф. 5: 9).
Беседовала Наталья Крушевская