Протоиерей Максим Козлов 14538
Святитель Филарет относится к числу святых, кто при жизни и отчасти после смерти был предметом человеческих пререканий и преткновений, пережил любовь и почитание со стороны одних и неприятие, и отталкивание со стороны других. В Церкви Божией святые разные. Бывают такие, образ святости которых становится ясен даже для тех, кто не принимает их свидетельства. Таким был, предположим, святой Иаков, первый архиерей Иерусалимской Церкви: даже его враги не могли не благоговеть перед его необыкновенным благочестием и святостью. К таковым относится, например, преподобный Сергий Радонежский: даже люди, не понимающие сути монашеского подвига и его служения, не могут не отдать дани уважения и почитания этому святому. Можно назвать и других подобных святых, которых даже внешний мир, пусть и не понимая до конца их подвига, каким-то образом по-своему уважает и прославляет.
Есть святые, которых мир, напротив, жестко отвергает и не понимает. Например, преподобные Даниил и Симеон Столпники могли ли быть поняты внешним миром? Как человек, не понимающий, что есть аскеза и путь ко спасению, и как бесценна душа – вещь бессмертная, – может согласиться и принять подобного рода свидетельство святости?
А есть святые, которые, как святитель Филарет, как царственные страстотерпцы, как святой праведный отец Иоанн Кронштадтский, при жизни одними были очень любимы и почитаемы, а другие решительно не соглашались признать, что перед ними святой угодник Божий.
Не упрощая жизнь святителя Филарета и его отношения с современниками, мы должны сказать, что и с ним было так. Похожим образом когда-то было со святителем Кириллом Александрийским. Мы можем сделать несколько наблюдений о том, почему это было.
Во-первых, святитель Филарет относится к тем святым, значимость подвига которых для Церкви определяется Евангельским словом «По плодам их узнаете их» (Мф.7:20). По итогу того, что они сделали, мы не случайно сравниваем святителя Филарета со святителем Кириллом Александрийским. Последний при жизни был человеком очень и очень сложным, таким, что даже друзья с трудом могли его переносить, – горячим, пылким до грубости, до резкости, до жестокости в обращении с врагами. Но то, что он сделал для Церкви, – сохранил святое Православие во время распространения ереси несторианства, – это бесконечно много. Эта ревность святителя Кирилла Александрийского о Боге оказалась в нем главным и даже привела его к лику святости.
Нечто подобное и со святителем Филаретом. Общаться с ним было непросто. Он был достаточно остер умом, жесток и едок в характеристиках, вовсе не склонен к компромиссным умолчаниям тогда, когда речь шла об общении с людьми. Даже в годы маститой старости его нельзя было назвать благостным тихим дедушкой-архиереем. И когда он, будучи архиереем Божиим, управлял епархией, перед ним трепетали все от последнего священника Московской епархии до викариев включительно, ибо знали, что от святителя всего можно ждать, и никакими человеческими соображениями ничего не добьешься. Нужно увидеть и узнать плоды деятельности святителя. По управлению епархией, по переводу Священного Писания на русский язык, по тому, как он на своих плечах поднял дело этого перевода и, по сути, возрождения (если не становления) русской богословской науки и московских духовных школ, по тому, как он боролся за соблюдение канонов, становится видно, что он своим подвигом сохранял и спасал будущее Русской Церкви.
Он чтил преподобного Серафима, будучи духовным сыном его ученика – преподобного архимандрита Антония (Медведева), наместника Троице-Сергиевой Лавры. Поддерживал и охранял Оптину Пустынь, а ведь старчество тех времен еще не было тем безусловно авторитетным и великим явлением в Русской Церкви, каким мы его знаем теперь. Многим тогда казалось странным и подозрительным: что это за такое духовное руководство, что за послушание для мирян, что это за правила, которые возлагаются на обычных обывателей, а не только на монахов? Святитель Филарет был одним из тех, кто своим авторитетом утверждал русское старчество.
Святитель был из тех людей, которых никто не мог себе в обычном смысле «присвоить»: ни консерваторы, ни либералы. Казалось бы, консерваторы могли бы порадоваться: каких традиционных монархических взглядов человек, как консервативен! Им, казалось бы, легко записать его в свою партию. А он продвигает идею перевода Священного Писания на русский язык, которая у всех ассоциируется с самой свободомыслящей частью Русской Церкви, на грани допустимого, как казалось тогда другим весьма авторитетным архиереям и святителям. Другим он кажется достаточно свободомыслящим человеком, когда он отзывается в своих ранних трактатах о западных христианах. Но потом, когда настает время свободомыслия, святитель пишет императору Александру II записку о недопустимости послабления сектам и расколам и о вреде, который от этого проистекает.
Его хотели видеть искренним почитателем Государя и верноподданным, и он сам всей душой хотел таковым быть. Но когда приходил час выбора между верностью Царю Небесному с послушанием царю земному по причине неправд последнего, он всегда выбирал послушность Царю Небесному. Вспомним хотя бы известнейший эпизод: он отказался освящать Триумфальные ворота, на которых были изображения языческих божеств, так как считал невозможным для святителя Христова послушаться здесь земного царя и лично совершить чин освящения.
Святитель придерживался канонов так, как никто больше не соблюдал их в своей жизни. Он готов был лишиться кафедры, но не согласиться на четвертый брак одного из императорских приближенных или на супружеский союз в слишком близкой степени родства. И этот же величайший блюститель канонов пишет своему другу Муравьеву, что католика Гааза он поминает на проскомидии. Это действие никак не вписывается в формальные канонические предписания Церкви. Но святитель, зная, кто такой святой доктор Федор Петрович Гааз, совершал это. Здесь мы видим нечто удивительное. Святитель был одним из очень немногих людей (на словах так для всех, а на деле для очень немногих) для кого Бог и правда Божия, поставление себя перед этой правдой были тем, чем он руководствовался в своей жизни. Слова о том, что правда Божия должна быть точкой отсчета в нашей жизни, затерты до невозможности. А у него это было. Он действительно все в своей жизни из этой точки строил и созидал. Это удивительный пример и свидетельство.
В нашем сегодняшнем академическом собрании мне бы хотелось, чтобы мы постарались прикоснуться к некоторым сторонам наследия Святителя, которые являются актуальными и до нынешнего времени и сделать это в той форме, которая не противоречит тем жанровым предпочтениям, которые в своей жизни, в своем творчестве выбирал святитель Филарет. Мы знаем, что среди прочих жанров богословской литературы, который он практиковал, был и жанр диалога. Собственно, в диалоге написан всем нам известный классический его труд "Пространный катехизис Православной Церкви". Есть у него и другие богословские сочинения и трактаты, написанные в диалогической форме. Это подвигло к мысли построить сегодняшнее выступление в форме некоторого внутреннего диалога.
На вопрос: «Что есть государство?»- святитель отвечает следующим определением: «…государство есть «союз свободных нравственных существ, соединившихся между собою с пожертвованием частию своей свободы для охранения и утверждения общими силами закона нравственности, который составляет необходимость их бытия»[1].
Эта формула содержит ряд важных тезисов: во-первых, московский святитель определяет государство как «союз»; во-вторых, он именует участников этого союза «свободными», подразумевая не только внутреннюю, нравственную свободу, но и некоторую свободу внешнюю, дающую возможность осознанного пребывания в союзе; в-третьих, жертвование частью свободы свидетельствует о наличии верховной власти и необходимости подчинения; в-четвертых, подчеркивается общность интересов участников государственного союза, их единство; и, наконец, формулируется та основная задача, которую призвано выполнять государство — утверждение закона нравственности[2].
Для святителя Филарета это есть высший закон, освящающий государственную жизнь, сообщающий дух гражданским законам, которые «суть не что иное, как примененные к особенным случаям истолкования сего <нравственного> закона, и ограды, поставленные против его нарушения»[3].
О богоустановленности принципа государственной власти неоднократно свидетельствует Священное Писание (Дан. 4, 14; 5, 21; Притч. 8, 15–16; Сир. 17, 14–15; Ин. 19, 10–11). Христос, Владыка неба и земли, подчиняется власти Пилата, так как признает, что власть, которой Пилат пользуется, дана ему Богом: «Не имаши власти ни единыя на Мне, аще не бы ти дана свыше» (Ин. 19,11), – сказал Христос Пилату, когда тот указал Ему на свою власть. Мысль о природе власти подробно развил в своих Посланиях великий Апостол народов – Павел. Напомним здесь только начало 13-й главы Послания к Римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13, 1–2). Более того, апостол Павел увещевает христиан также молиться за современных ему царей-язычников и благодарить за них Бога (1 Тим. 2, 1–2).
Зная историю иудейских и языческих гонений на христиан в Римской империи, зная и нашу российскую историю XX столетия, зададим вопрос святителю Филарету, как нам понять эти слова Апостола?
Его ответ звучит следующим образом:
«Неужели гонители и гонения могут быть предметом благодарности? Недоумение может быть устранено, если примем в рассуждение, что св. Апостол есть не просто наставник, но наставник богодухновенный... Павел видит современный мрак царств языческих, и Дух в нем Божий провидит будущий свет царств христианских. Взор богодухновенно проницает будущие веки, встречает Константина, умиротворяющего Церковь и освящающего верою царства; видит Феодосия, Юстиниана, – защищающих Церковь от ересей; конечно, видит далее Владимира, Александра Невского и других распространителей веры, защитников Церкви, охранителей Православия. После этого неудивительно, что св. Павел пишет: молю творити не только молитвы, но и благодарения за царя и всех иже во власти суть, потому что будут цари и власти не только такие, за которых надобно молиться со скорбью... но и такие, за которых, как за драгоценный дар Божий, должно благодарить с радостию»[4]. Сейчас мы видим, что слова святого митрополита оказались еще и пророческими. Ибо и наша Церковь не без скорби, конечно, приносила молитву о властях в минувшем столетии с упованием, что кончатся времена таковых испытаний и искушений. Ныне мы видим, сколь основательно было это упование.
Из подхода святителя видно, что принцип повиновения государственной власти имеет общее значение, и поэтому отказ в этом повиновении со стороны христиан как граждан на основании того, что власть предержащие не исповедуют их веры или даже враждебны ей, никогда не может считаться нормой. В случаях, когда государственная власть поступает несогласно с нравственными требованиями, Церковь имеет обязанность и право протестовать и повлиять на государственную власть, чтобы она оставила губительное направление; но государственная власть как может принять, так может и отвергнуть влияние Церкви и действовать совершенно самостоятельно, а Церковь должна удовлетвориться тем, что исполнила свой долг, и терпеливо переносить действие закона, нарушающего вечную правду, пока ненормальное состояние продолжается в государстве (будь то три века в Империи древней или семь десятилетий в стране Советской).
Для святителя вообще очень важна идея повиновения в ее связи с идеей христианской свободы. Новозаветный фундамент идеи повиновения представлен в следующих словах святого апостола Петра: «Итак, будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: Царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро» (1Петр.2:13,14). Исходя из этого текста, святитель Филарет подробно развивает идею повиновения как гражданской обязанности, которая применима в любых исторических условиях.
И в настоящее время торжества христианства, полагает святитель, заповедь повиновения начальству (теперь христианскому) не утратила высшего смысла и практической необходимости, поскольку ее соблюдение обеспечивает любому обществу наличие порядка и безопасности - основ существования самого общества - и напоминает содержащие идею целесообразности повиновения слова апостола Петра о том, что начальники посылаются «для наказания преступников и для поощрения делающих добро». Отсюда святитель выводит несколько родов повиновения: 1) корыстное, связанное с использованием охранной функции власти; 2) рабское, из страха перед ее репрессивным ап