Московская Сретенская  Духовная Академия

11.09.2025 13229

Антуан Гийомон полагал, что размышления Евагрия о «чистой молитве» (καθαρὰ προσευχή) составляют квинтэссенцию его духовного учения. «Чистой молитве» понтийский монах действительно отводит важное и вместе с тем строго определенное место, но тот, кто усматривает в ней «вершину духовной жизни»[1], пребывает, на наш взгляд, в заблуждении. Ибо такое суждение довольно серьезно искажает евагрианское учение о молитве и, главное, упускает из виду саму суть молитвы «в Духе и Истине», или истинной и духовной молитвы, ради которой, по словам Евагрия, и ведется всякая духовная брань[2]. Поскольку, с точки зрения А. Гийомона, именно в « Слове о молитве» Евагрий излагает ex professo[3] свое учение о «чистой молитве», мы посчитали необходимым рассмотреть данный вопрос более подробно[4].

1

Евагрий использует очень точную и, можно даже сказать, техническую терминологию. Употребляемые им термины часто служат кодами, смысл которых проясняется в свете общего содержания и обязательно с учетом контекста. Это относится и к термину «чистая молитва». Он встречается практически во всех творениях Евагрия, но лишь в сочинении «О помыслах» его смысл раскрывается в наиболее развернутом виде.

Из этого также следует, что стяжание «чистой молитвы» отнюдь не является конечной целью «восхождения ума к Богу»[20]. То же самое можно сказать и о бесстрастии, в котором стоики, так же, впрочем, как впоследствии и христиане, видели одну из главных добродетелей: не в нем «предел духовного делания»[21]; оно лишь его «цвет». Истинным «пределом» (πέρας)[22] духовного делания является порождаемая бесстрастием любовь[23]. Таким образом, «чистая молитва» —  это только необходимый этап на пути к «истинной» и «духовной» молитве, стяжанию которой и посвящено все учение Евагрия.

Мысль о том, что в восхождении ума к Богу «чистая молитва» занимает промежуточное положение, подтверждается в следующем отрывке из сочинения «О помыслах»[24]:

Ангельские же сны совсем не такие, [как бесовские сны]: они даруют душе ясный покой, неизреченную радость, лишают ее в течение дня страстных помыслов, [приносят] чистую молитву, тихо [обнаруживают] смыслы тварных [вещей], которые являются [Самим] Господом, и открывают Премудрость Господню[25].

В этом отрывке, как и в некоторых других текстах Евагрия, одновременно обозначены три составляющие христианства: духовное делание, естественное созерцание и богословие[26]. «Покой» и «неизреченная радость»[27] свидетельствуют о том, что ум преодолел одно из главных препятствий на пути к Богу[28], а именно искушение унынием, после победы над которым душа «[наслаждается] мирным состоянием (εἰρήνη)»[29]. Здесь мы подходим к границам духовного делания, на что указывает «исчезновение страстных помыслов». Именно на этом этапе ум удостаивается дара «чистой молитвы».

Далее Евагрий переходит к этапу естественного созерцания, на котором открываются «логосы тварных вещей» (λόγοι τῶν γεγονότων). Но и это не предел[30], поскольку главное назначение этих логосов состоит в том, чтобы «охарактеризовать» (χαρακτηρίζοντες), то есть сделать познаваемым, «Творящий Логос» Бога[31], или «Логос сущностный»[32], дающий им бытие (οὐσίωσις)[33].

Ведь душа, с [помощью] Божией успешно осуществляющая [здесь духовное] делание, когда она освобождается от [страстей  греховного] тела, то оказывается в тех местах ве́дения, в которых упокоевают ее крылья бесстрастия; отсюда она, получив крылья  того Святого Голубя, в созерцании распространится на все века и «почиет»[38] в ве́дении Святой Троицы[39].

Вряд ли мы исказим мысль Евагрия, —  хотя сам он выразил ее в несколько иной форме, —  если скажем,  что «чистая молитва» есть «цвет» «деятельного образ молитвы»[40], порождающий молитву «истинную» и «духовную». Стяжание последней является, как мы уже говорили, главной целью[41] «восхождения ума к Богу», а следовательно, и главным предметом сочинения «Слово о молитве»[42]. Вот что пишет по этому поводу сам понтийский монах:

Всякая брань, возникающая между нами и нечистыми бесами, ведется только из-за духовной молитвы и ничего другого. Ведь для них она чрезвычайно неприятна и тягостна, а для нас —  спасительна и благотворна[43].

Итак, «чистая молитва» относится к духовному деланию. Именно по этой причине Евагрий говорит о ней так мало в «Слове о молитве» и, напротив, так много и обстоятельно в сочинении «О помыслах». Нельзя не отметить, что эти два произведения теснейшим образом связаны между собой[44] и в известном смысле дополняют друг друга.

Упомянутое ранее ложное мнение о том, что «чистая молитва» занимает центральное место в духовном учении Евагрия, со всей очевидностью проистекает из смешения понятий «чистота» и «отрешение ума от всяких помыслов»[45]. Для Евагрия эти понятия отнюдь не тождественны; он утверждает, что в мысленных представлениях (νοήματα) как таковых нет ничего дурного или нечистого[46]. Они формируются в нашем уме в результате присущей ему по природе деятельности[47], дабы направлять нас к познанию Творца через познание Его творений[48]. Вместе с тем, будучи сопряженными с тварным миром, они являются своего рода «промежуточными звеньями», отделяющими нас от Бога[49] и не позволяющими нам приступить к Нему «без всякого посредника»[50]. Иными словами, мысленные представления относятся к этапу естественного созерцания, но это лишь промежуточный уровень: для того, чтобы постичь Бога непосредственным образом[51], необходимо подняться еще выше[52].

2

Постараемся более точно определить то место, которое «чистая молитва» занимает в евагрианском учении. «Божественное ве́дение»[53] и «истинную молитву», о которой мы будем говорить отдельно, невозможно стяжать, предварительно не очистив ум от страстных помыслов[54]. «Очищение от страстей» необходимо для воспринятия «искомого состояния» (ζητουμένη κατάστασις)[55], позволяющего уму «молиться, как до́лжно».

Для описания этого «состояния» Евагрий прибегает к типологии главы 24 Книги Исход (ст. 10), в которой говорится о том, что Моисей и старейшины «видели [место стояния] Бога Израилева». Согласно

…И под ногами Его нечто подобное работе из чистого сапфира и, как[60] самое небо, ясное (τῇ καθαριότητι).

Уподобляя «состояние ума» «сапфиру или небесному цвету» (σαπφείρῳ ἢ οὐρανίῳ χρώματι παρεμφερῆ)[61] и сравнивая его с «небесной синевой», в которой рассеиваются проявления страсти гнева — подозрительность, ненависть и памятозлобие[62], — Евагрий конечно же имеет в виду не физическое и даже не умственное виде́ние «голубого цвета»[63]. «Сапфир» и «небесный цвет» суть библейские символы чистоты ума[64].

3

Из сказанного выше можно сделать следующий вывод: опирающееся на библейскую символику выражение «чистая молитва» определяет состояние ума, необходимое для того, чтобы он мог «молиться, как до́лжно» (ὡς δεῖ)[65], но при этом не раскрывает в полной мере суть самой молитвы. Иными словами, оно определяет молитву лишь с позиции того, кто молится, а не Того, к Кому она обращена. Одно дело — говорить о «месте Бога» и совсем другое — о Его явлении или «свете»[66] в этом месте. Следуя тексту главы 24 Книги Исход, Евагрий тщательно разделяет эти два аспекта.

[Бесстрастное] состояние ума есть умопостигаемая вершина, [сияние которой] подобно небесному цвету. Во время молитвы ее озаряет Свет Святой Троицы[67].

Именно этот Свет, являющийся библейским символом ве́дения Святой Троицы, и делает зримым «место Бога»[68]. Для того чтобы ум мог «узреть самого себя» (ἑαυτόν) и познать свою собственную сущность[69], «требуется содействие Бога, вдыхающего в человека сродный Свет» (ἀναπνέοντος αὐτῷ τὸ συγγενὲς φῶς)[70].

Далее Евагрий поясняет, что́, собственно, следует понимать под молитвой. 

Молитва есть состояние ума… [которое] возникает только тогда, когда [ум озаряется] Светом Святой Троицы[71].

Подчеркнем еще раз: речь идет не о «чувственном свете»! Не для того Евагрий с таким упорством и красноречием выступал против склонности антропоморфитов к виде́ниям «Божией славы и чего-либо угодного чувствам», чтобы впоследствии встать на защиту этого псевдомистического устремления. «Свет», как мы уже говорили, — это символ ве́дения Бога, Который Сам есть «Свет по сущности». Как обычный свет не нуждается в другом свете, чтобы сделаться видимым, так и Бог, содержащий в Самом Себе «Само-познание» (αὐτογνῶσις)[72], или «сущностное ве́дение» (γνῶσις οὐσιώδης)[73], не нуждается как Свет, освещающий Собой все сущее, в каком-либо ином свете, посредством которого Его можно было бы познать[74].

Фрагмент из книги "О молитве в Духе и Истине (по творениям Евагрия Понтийского)"

под авторством схиархимандрита Гавриила (Бунге)

КУПИТЬ КНИГУ

[1] А. Гийомон придерживался этого мнения до конца жизни (см.: Guillaumont A. Un philosophe au désert: Évagre le Pontique. Paris, 2004. P. 298 s.), что нередко заводило его в тупик, из которого сложно было выбраться. Так, например, несмотря на то, что текст критической редакции «De diversis malignis cogitationibus» (28, 27–32) полностью соответствует духу учения Евагрия, А. Гийомон (или же один из двух других редакторов?) почему-то строит разного рода догадки относительно его смысла на основе поврежденного манускрипта: «Упоминание естественного созерцания после чистой молитвы, этой вершины духовной жизни, представляется удивительным, поскольку оно знаменует собой возвращение вспять. Не исключено, что текст поврежден…» (Évagre le Pontique. Sur les pensées. P. 255, note 11). Далее мы увидим, что текст в том виде, в котором он дошел до нас, в полной мере согласуется с мыслями Евагрия.

[8]О помыслах. 5. 16. 32 и 43, см. также гл. 28; Ep. 52, 5.

[9] Ant. VII, 31; О молитве. 73 и 74.